(европейская матрица — уточняющий взгляд)
Вадим Бакусев
1.
Картина европейской психической матрицы была бы неполной, по крайней мере, она была бы менее выразительной без одного уточняющего взгляда. Речь пойдет о роли римской цивилизации в ее судьбах. В своей книге «Лестница в бездну» (2012) я почти не уделил внимания этой теме — тогда мне было важно дать общую концепцию и по возможности теоретически обосновать ее. Теперь пришло время дополнить эту концепцию — в общих чертах проследить, какую роль сыграл Рим в истории матричной Европы. (Эту статью можно рассматривать как своего рода вставную, post factum главу к вышеназванной книге и лучше читать тем, кто уже ознакомился с ней.)
Корни матрицы уходят глубоко в историю греческой цивилизации — вероятнее всего, в гомеровскую эпоху. В 5—4 вв. до н. э. уже можно заметить ее первые проявления, поначалу в чистом философском (не натурфилософском) мышлении (софисты, Сократ, двойственный Платон — в той мере, в какой он был сократиком, а не орфиком, Аристотель, стоики; впрочем, известная двойственность была более или менее присуща всем перечисленным, кроме софистов), как, собственно, и надлежало в соответствии с рассудочной природой матрицы.
Но характер греческой цивилизации в целом матрица все же не определяла — она была тем первичным, зародышевым кристаллом, который позднее, в первые века нашей эры, будучи усвоен римлянами, организовал вокруг себя иной, негреческий материал, исторический субстрат — этнический, цивилизационный и религиозный. Причиной того, что на греческой почве матричный склад психики не стал преобладающим, было отсутствие у греков единого централизованного государства, компактной этнической локализации и, значит, стандартизированного мировосприятия. Таким государством не смогла стать даже империя Александра Македонского — едва возникнув, она распалась на несколько частей, большинство которых были сплавом греческого и негреческого (египетского, сирийского, персидского и т. д.) субстратов.
Этносом, а затем цивилизацией, в которых процесс кристаллизации матрицы пошел дальше и шире, чем у греков, стали римляне. Они оказались восприимчивы к матричному складу психики, потому что от природы обладали ее важнейшей характерной особенностью — волей, этим тайным корнем рассудка с его неумолимой логикой, диктующей шаги с необходимой, принудительной последовательностью, и роль греческой затравки здесь несомненна. Эта воля проявилась у них в виде воли к единственно правильному порядку, подчинению окружающих и господству, воли, вызванной к жизни, вероятно, срединным географическим положением племени латинов в Италии, которое уже само по себе провоцировало их на претензии поначалу общеиталийского доминирования.
Рассудок и воля шли рука об руку — и римлянам удалось построить гигантское государство с более или менее стандартизированным мироощущением населявших его народов, основанным на грамотной религиозной политике: культе римских богов, к которым адаптировались местные боги и культы, а впоследствии и культе императоров. Заимствованная у греков ученость, в том числе наука и философия, им в этом помогла. Матрица, культ рассудка и власти, пустила у римлян глубокие корни — но окончательно не победила, пока была жива их исконная религия.
Римляне были парадоксальным народом, быть может, самым парадоксальным из всех, по крайней мере западноевропейских, — свежая и набиравшая силы матрица сочеталась, уживалась у них с хтонической религиозной архаикой, что сообщало им огромную витальность, неодолимую брутальную силу, основанную на сильном психическом, энергетическом напряжении между полюсами сознания и бессознательного. Представление о священном, о его соблюдении и нарушении, обязательные гадания занимали в общественной и частной жизни римлян непомерно большое по нашим меркам место. Тут они переплюнули и самих греков. Вся их жизнь была пронизана священнодействиями и гаданиями на все случаи, даже на случай столкновения с врагами (воинский обряд эвокации, выманивания богов осажденного города, как бы они ни звались, перед его штурмом — чтобы лишить осажденных их защиты). Римская религиозность имела какой-то болезненный, навязчивый, судорожный характер. Все высшие должностные лица в римском государстве были одновременно жрецами, что воспринималось и ими самими, и населением совершенно серьезно. Этот явный страх, даже ужас римлян перед бессознательным, тревожность, были своего рода компенсацией матричной тенденции в их психике.
Надлом римской силы произошел уже во времена поздней империи, когда эту архаику начали со всех сторон теснить новые культы чуждых богов (Митры, Исиды, Кибелы и т. д.), а затем и христианство. Собственно говоря, такое вытеснение исконной архаики было только следствием, а не причиной этого надлома. Причиной же оказалось трагическое несоответствие человеческого уровня римлян, сдерживавшегося в своем росте, тяжело надломленного вредоносной для всего естественного матрицей, той степени власти над миром, которой они достигли. Крах родного язычества, архаического источника хтонической силы, переход к христианству, изначально религии слабых, — признак усталости, исчерпанности сил римлян. Власть их испортила, развратила, бремя власти над миром оказалось для них непосильным. Из числа властителей соответствовали относительно высокому человеческому уровню, пожалуй, только Г. Ю. Цезарь и Цезарь Август, а позже них императоры Траян и Марк Аврелий, изо всех сил старавшиеся избегать инфляции сознания для себя лично.
С усилением матричного склада души связан и тот исторический факт, что высокая культура в древнем Риме достигла лишь кратковременного расцвета — в 1 веке до н. э. Неоплатонизм более позднего времени 3—5 вв. н. э., несомненно, элемент высокой культуры, был делом рук не столько римлян, сколько греков с их древней традицией и складом души, в значительной мере все-таки антиматричным.
Победившее в Риме христианство само было чистым выражением матрицы — Христос, Логос, Бог сознания, разума символически вытеснял, прогонял из психической жизни бессознательное в сферу дьявольски незаконного, противоправного, недолжного, чреватого смертью. В реальности, разумеется, такое вытеснение невозможно, и противоречие между символизмом и реальностью оказалось смертельным ядом для самой матрицы. Прав всегда был Он, и только Он, Логос и порядок. Эта установка хорошо соответствовала римской политической установке еще со времен Республики — Рим всегда прав, а его претензии на власть абсолютно оправданны, потому что он несет всем отсталым, варварским народам разумный порядок, мир, благоденствие, спокойствие. (Этот принцип позднее воплотился в догмате о непогрешимости Римских пап.) Но было уже поздно для того, чтобы две эти программы эффективно соединились в рамках существовавшего римского государства — разрыхленная внутренней слабостью империя распалась, а вскоре ее западная половина пала под ударами варваров, восточная же, греческая, уже совсем не ощущала себя традиционным, классическим Римом, да и не была им, хотя претендовала на его политический и юридический статус, и в конце концов стала цивилизационным тупиком, не оставив после себя никаких заметных достижений.
Считается, и считается твердо и несомненно, что на этом римская цивилизация прекратила свое существование (476 г. н. э.), а на ее руинах выросло что-то принципиально другое, новое и поначалу дикое, но принципиально другое — новая Европа, сами же римляне исчезли неизвестно куда. В каком-то смысле, а именно буквально-политическом, в смысле формальной непрерывности бытия римских традиций и уклада жизни, так оно и есть. Но в другом, определенном, сущностном смысле ее существование продолжалось дальше и было вовсе не призрачным и условным, как может показаться.
Население Римского государства по мере роста сначала республики, а потом и империи и так становилось все более варварским — не только за счет новых территорий с их старым населением, но и в результате постоянного завоза новых рабов из завоеванных провинций. В поздней империи в конце концов варвары оказывались иногда даже императорами, и иногда даже неплохими — ведь они правили в интересах римлян, то есть ради сохранения римской цивилизации. Первую, еще жидкую волну варваризации, скромно плеснувшую после победы над Карфагеном и завоевания Испании и даже Галлии, Рим переварил с относительной легкостью, почти не заметив ее.
Ассимиляция варваров, разумеется, так или иначе шла, но в своем большинстве рабы (особенно те, что были заняты в сельском хозяйстве) ассимилировались плохо — об этом свидетельствуют романские языки в той мере, в какой они сохранили лексико-грамматическую латинскую основу, без германских и прочих примесей. Например, варвары не могли запомнить род имен латинских существительных и помогали себе показателями рода, как в своих родных германских диалектах, то есть артиклями вроде le и la (обрубив их ради вульгарной скорости речи), образованными из латинских указательных местоимений ille, illa — тот, он; та, она, а заодно исключив из романских языков средний род; не умели или ленились произнести четыре согласных подряд (instrumentum) и упрощали до трех (strumento), и т. д. А уж латинские падежи оказались им и вовсе не по силам, и варвары их просто упразднили. Стремление к упрощению языка, кстати, полностью соответствует одному из закономерных проявлений матрицы — упрощению структуры и функций психики.
Примерно так же обстояло дело и во всех других сферах жизни.
Но и вторую волну варваров-завоевателей постклассический Рим тоже в конце концов переварил, хотя далось ему это нелегко, ценой больших потерь, и в цивилизации, и в культуре (хотя бы и уже пассивной) — на это ушло несколько столетий, так называемых темных веков. Завоевателей было не так уж и много в сравнении с местным, уже в значительной степени варваризованным населением, и немощный, закосневший, замерший Рим, все еще и всегда великий Рим, уже тогда древний, равнодушно принял и поглотил их, предоставив им властвовать и медленно переваривая, то есть цивилизуя их. Вместе с цивилизацией варвары усваивали и матричный склад психики, и усвоение проходило, с одной стороны, легко, поскольку он сам по себе означает упрощение и культ силы, и так свойственные первобытным пришельцам, с другой — трудно, поскольку уровень их сознания был неизмеримо ниже, чем у коренного населения. Этот варварский Рим стал просто очередной стадией своей собственной долгой истории.
Правящая верхушка завоевателей первым делом усвоила христианство, она «сожгла то, чему поклонялась, и поклонилась тому, что сжигала», то есть присягнула духу Рима, а затем и местные диалекты латыни, на основе которых впоследствии сложились национальные языки — романские языки, а именно предельно порченая, вульгарная латынь с примесью нескольких десятков родных варварам германских слов. За верхушкой немедленно последовали и остальные. А где же были сами римляне? Они в массе своей уже давно превратились в местных полуварваров, а их знать, еще хранившая относительную чистоту древней крови, сбежала в Византию. Приток свежей варварской крови обеспечил Риму будущее — без него римская цивилизация ушла бы в песок истории за несколько столетий.
Приблизительно такое же усвоение цивилизации варварами имело место и в Китае — он пережил две волны варварских завоеваний, монгольскую и маньчжурскую, очень быстро переварил, ассимилировал варваров без остатка и без последствий (в этом нужно видеть кардинальное отличие Китайской империи от Римской), но остался все тем же Китаем, от варваров же не осталось и звука, а слабые следы варварского влияния стали лишь уделом специальных отделов его истории.
Рим — это дух силы, дух тотального цивилизирования, направленного на достижение любой ценой полного порядка, то есть стабильности, уютной, хорошо обустроенной уверенности, защищенности, безопасности и строжайшей определенности, негэнропии, избегание или даже по возможности устранение всего случайного в жизни посредством контроля, управления и запретов. Но цивилизация сама по себе как один из видов негэнтропии, то есть ожесточенная борьба с хаосом, доведенная до своего предела и не уравновешенная культурой, для которой жизнь — не объект управления, а предмет познания и творчества, равнозначна полной остановке развития, иными словами, жизни. Она оказывается сильнее, чем сама жизнь, стремится победить ее, овладеть ею, а, значит, равнозначна полному хаосу, абсолютной энтропии, смерти. Достиг ли этой стадии Рим? Он к ней стремился, сам того не ведая, и в конце концов достиг.
Европа всем обязана Риму. Она сама и есть Рим — пусть одичавший, опустившийся, но все тот же Рим, сохранивший дух царственной иерархии, властного патрицианства и наглого, но жалкого, лебезящего плебейства. Рим — это принцип организации и регулирования жизни, более сильный, чем сама жизнь, а именно цивилизация, дающая чувство относительной уверенности человека в своем существовании, и покой, праздность (otium), необходимые для строительства культуры, то есть духа иерархически осознанной полноты бытия как человеческого предназначения.
2.
Итак, вновь прибывшие — именно прибывшие, ведь никакого отчаянного сопротивления римских войск, эпохальных крупных сражений, жестоких осад и штурмов не было и в помине — вновь прибывшие в Рим варвары-завоеватели, возомнившие, что теперь-то уж будут творить все что угодно, столкнулись с древней, хорошо отлаженной машиной римской цивилизации, или, лучше сказать, цивилизационной машиной. Их было не так уж и много, куда меньше, чем местных жителей, и «машина», всегда готовая к работе, тотчас и автоматически взяла их в оборот, действуя по своей древней программе цивилизирования варваров, реализующейся через поведение и привычки местных жителей.
Поначалу варвары, все эти почти первобытные готы, вандалы, лангобарды и т. п., втайне робели перед лицом дряхлого, обветшалого, но все равно великого Города (и других городов империи) с его отчасти заброшенными дворцами, садами, статуями, цирками, театрами, храмами, библиотеками, стадионами, акведуками, фонтанами, банями, общественными туалетами и т. п., но потом поняли, что все это нужно по возможности использовать, потому что так им будет комфортней; правда, учились они всему этому очень долго, но все-таки научились и в конце концов переплюнули своих учителей — уже в Новое время. И хотя старинной имперской роскоши они уже не застали, идея комфортной жизни, более удобной и благоустроенной, чем их собственная, почти первобытная, соблазнила и устыдила варваров, заставила приспосабливаться к тому, что уже есть, к чему-то более высокому, а никакого представления о желаемом будущем, тем более великом, у них не было.
Они действовали согласно инстинкту хищника: вот славная добыча, и пока этого довольно, надо все захваченное хотя бы в каком-то смысле усвоить и переварить, а там посмотрим. Их блуждания кончились здесь, в Галлии, Испании, Италии, им оставалось только выяснить, кому достанется кусок пожирнее. Они управляли римскими провинциями как своими королевствами и одновременно поневоле приноравливались к местной жизни. Так началась их неспешная ассимиляция, затянувшаяся на сотни лет — уж очень они были грязными и дикими, а старая «машина», перерабатывавшая их, работала уже устало, с перебоями.
Что же дала великая цивилизация варварам, пусть поначалу только в виде образцов, идей, а не в готовом, актуальном виде? К чему они мало-помалу стали приобщаться, пусть поначалу с грехом пополам, ведомые скорее миметическим инстинктом, но иногда, видимо, и разумными, деловыми соображениями? Вот длинный перечень общеизвестных важнейших пунктов в назывном виде.
Государственная система. Институты власти. Дисциплина и строжайшая ответственность как непременное требование государственной и военной службы. Представление о демократии и избирательном праве (пригодилось не сразу и поначалу не везде, а только в городах Тосканы на юге и Ганзы на севере в 12—13 вв., а уж затем и дальше). Принцип гражданства. Право как всеобъемлющий свод общеобязательных законов, принцип верховенства права и его автоматизма — Гай, Квинтилиан, Ульпиан и другие светочи римской юридической науки. Финансовая система (госбюджет, монетная система), налоговая служба. Латинский алфавит. Календарь, система счета. Меры длины и веса (фунт, миля). Тенденция к стандартизации всех сторон жизни. Основы градостроительства, архитектура, городское хозяйство, инженерное искусство. Изобразительное искусство (в основном скульптура; живопись пришла во многом из Византии), художественный вкус как таковой. Дороги и почта. Военное дело. Естественные науки, математика, начертательная геометрия. Начатки книгоиздания, системы образования. Основы рационального мышления (новые европейцы мыслили скорее как римляне, нежели чем как греки с их склонностью к мистике). Наконец, язык, латынь — поначалу язык литературы, а потом науки (терминология). Риторика, искусство речи. Стихосложение. История как наука. Начала лингвистики (грамматика). Дух дипломатической, а не силовой политики, искусство переговоров и договоров. Семейные отношения, структура семьи. Профессиональный спорт (в образе гладиаторов), сначала воплотившийся в рыцарских турнирах. Остатки римских обычаев и нравов (например, карнавал — от Сатурналий), вошедшие в плоть и кровь новых народов. Пословицы и поговорки, включая так полюбившуюся варварам homo homini lupus est.
Рим пронизал практически все стороны европейской жизни и всецело направлял ее в определенное цивилизационное русло, не зная альтернатив, кроме периода «темных веков» (5—7 вв.: завоеватели еще пользовались своими родными установлениями, но затем мало-помалу стали переходить на римские).
Естественные науки в Древнем Риме пребывали в начальном состоянии, их элементы были созданы греками, а римляне оказались способны только адаптировать эти элементы к строительной практике. В Средние века, после долгого периода заморозки, эти науки очнулись и потихоньку двинулись вперед, но даже строительство грандиозных готических соборов было лишь усовершенствованной древней техникой. Только с появлением новой математики и полной эпифанией матрицы естественные науки стали развиваться быстро и широко.
Наконец, нельзя не назвать в этом перечне христианство, благодаря которому варвары в известной мере понемногу остепенились, доместифицировались, освоились и привыкли считать Рим, каким они его знали, своим. Христианство же во многом сыграло роль хранителя традиции — благодаря латыни и монашеским скрипториям. (Вторым хранителем латыни и некоторых традиций порядка и учета были государственные канцелярии.) Христианство же стало и главной опорой матрицы — до той поры, пока более шустрая в этом отношении наука не взяла у нее эстафетную палочку, а само оно окончательно сошло с дистанции.
Все эти прекрасные цивилизаторские установления потихоньку изменялись, адаптировались к жизни, но сущность их во многом оставалась все той же, что в 3-м веке до н. э. и в 3-м веке н. э. Вообще, в свете сказанного можно было бы предложить такую периодизацию истории Рима в самых крупных чертах. 1. Древний Рим: ab urbe condita — 476 г. н. э., 2. Средний Рим: 476 г. — около 1400 г. или чуть раньше (примерно до эпохи Возрождения), 3. Новый Рим, все большая стандартизация Европы на основе матрицы: эпоха Возрождения — примерно 1950 г., условная дата смерти европейской культуры. Эта периодизация, разумеется, не будет принята наукой, но будет, возможно, полезна при общем взгляде на историю. История Рима, понятая таким образом, — это не история страны (стран) или нации (наций). Это глубинная история определенного типа цивилизации, а именно европейской матрицы.
Варвары, сами о том не догадываясь, поневоле воплощали собой Рим, были Римом, каким он стал к 5-му в. н. э. Но некоторое отчуждение европейской цивилизации от аутентичного Рима все-таки имело место в ее истории. Оно не означало принципиального разрыва исторической традиции, а, во-первых, было естественным — варваризованный и одновременно цивилизованный новый Рим начал потихоньку забывать себя прежнего, как это в той или иной мере происходит с любой долгоживущей цивилизацией. Во-вторых, и в самом европейском населении шел постоянный двойной процесс дивергенции и конвергенции — европейцы одновременно и делились на цивилизованную и варварскую части, и снова стремились соединить их: забвение усиливалось, когда верх брала варварская, и слабело, когда преобладала цивилизованная сторона.
История памяти и забвения Римом самого себя в миниатюре запечатлена, например, в немецком слове «кайзер». Древние германцы услышали и запомнили имя знаменитого римлянина Цезаря примерно правильно, лишь слегка испортив его (а, может быть, вначале и совсем правильно, слегка испортив его только потом): римляне, а вслед за ними греки, произносили его как «Кайсар». До императора Адриана имя Цезарь было составной частью официального имени всех императоров начиная с Августа, а после стало их непременным официальным титулом (в числе прочих титулов). Германцы это смекнули, и личное, то есть родовое, имя стало у них значить и до сих пор значит «император» (мы, русские, получили его в том же значении от византийцев в форме «кесарь», тоже слегка испортив). В таком значении древнее произношение германцев («кайзер») сохранилось, а вот произношение родового имени Гая Юлия в немецком языке испортилось напрочь (как и все произношение «школьной» латыни в новой Европе под влиянием немецких ученых; во французском и английском порча дошла до предела) до «Цезаря» — чистейшее варварство, которым до сих пор наслаждается почти весь мир, за исключением филологов-классиков.
Но своей имперской природы Рим не забывал никогда. Как только ему выпадала такая возможность, он совершенно сознательно пытался воскреснуть в своем имперском качестве. Империя Карла Великого, империя Фридриха II Гогенштауфена, властные теократические замыслы римских пап, крестовые походы, Священная Римская империя германской нации, империя Наполеона, второй германский Рейх, третий Рейх, даже Европейский Союз как Roma postuma — все они всё снова означали попытки Рима вспомнить себя в политическом отношении как империю, воскреснуть в буквальном смысле. Эти попытки неизменно наталкивались на сопротивление внутри самой Европы и поэтому в конце концов ушли во внешнюю экспансию, сначала за моря, а в предпоследний и последний, решающие разы, почти всей Европой, — на Восток, в Россию.
Пытался Рим вспомнить себя и в ином смысле — культурном, что удалось ему в очень и очень условной мере. Такой попыткой стало Возрождение. Но ее хватило лет на сто-двести, преимущественно в Италии. Почему же эта попытка, в сущности, заглохла, провалилась, не став единственной или хотя бы самой мощной культурной программой Европы? Потому что Возрождение не было первородным, оригинальным, спонтанным явлением, а было подражанием и антиматричной реакцией внутри матричной цивилизации, отчаянным, но запоздалым стремлением коллективной европейской психики выправить смертельно неправильное положение дел, и притом реакцией специфически и осознанно итальянской, с претензией на итальянскую исключительность. К тому же в качестве антиматричного оно было заодно и антихристианским, а это вызвало ответную репрессивную реакцию еще мощного христианства. Кто знаком с Возрождением не только по произведениям Рафаэля и т. д., но и, например, по трактатам итальянских неоплатоников, практиковавших личный культ Платона и религиозные культы в античном духе, поймет, о чем речь. Поэтому Возрождение осталось лишь важным, но преходящим эпизодом внутри европейско-римской культуры.
Рим стал варварским не просто потому, что был завоеван варварами, а в особенности потому, что такова была логика развития матрицы, естественно тяготеющей к варварству. Ведь матрица по своей природе упрощает человека, с неизбежностью влечет его в конце концов в сторону животного, прочь от возможности построения культуры. Высокую культуру на фоне высокой цивилизации римская Европа все же создала, и притом никем и никогда непревзойденную, и бывшие варвары, в особенности немцы, раскрыли в ней свои лучшие стороны вплоть до гениальности. Она существовала в период с 1300 до 1950 годов (даты, разумеется, не претендуют на абсолютную точность) и была результатом мощнейшей психической компенсации матрицы, как раз тогда достигшей своей полной реализации. Но одновременно она была и результатом дивергенции варварства, этой внутренней орды римской цивилизации, и глухо ожившего, «возродившегося» духа античности.
Европа оставалась Римом, производившим высокую культуру, покуда была жива и деятельна аристократия, то есть принцип иерархии, аристократия, в той мере, в какой она была аристократией духа, а не просто крови, то есть духом цивилизующей власти. Орда взяла верх, когда и та, и другая аристократия были поглощены матрицей, когда они высокомерно перестали считаться с управляемым ею бессознательным, то есть варварством. Они самовольно вышли из целостной психической системы. Они, аристократия крови и духа — в качестве сознания — начали отсекать, блокировать живительные потоки энергии бессознательного, результатом чего стало сужение аристократического сознания, его оскудение и вырождение, с одной стороны, и критическое скопление энергии в бессознательном (в социальной проекции — народа, варваров), приведшее к катастрофическому, хотя и не мгновенному взрыву, который разнес европейскую культуру вдребезги, — с другой.
Разумеется, нельзя безоглядно приравнивать варварство к бессознательному, а цивилизацию к сознанию — то и другое лишь определяющие устойчивые тенденции в общем складе европейской психики. Поэтому был бы неверным вывод, будто если исчезла аристократия — основной носитель матрицы, то варвары уже только поэтому свободны от матрицы. И у варваров есть сознание, и у аристократов — бессознательное. Две составляющих психики, сознание и бессознательное, существуют все так же, занимают в целом все те же места. Но кардинально меняются их взаимоотношения, в результате чего смертельно уродуется жизнь: торжествует демократия и тип торгаша, гибнет культура как трансцендентное начало цивилизации, а вместе с ней, в перспективе, и сама цивилизация. Торгаш как направляющее начало цивилизации, эта квинтэссенция современного варварства, поздний потомок первобытного варварства, — постепенная, но неизбежная гибель всего, а в конечном счете и человека как такового. Европейские варвары, в той мере, в какой они сознательны, стали уверенными носителями европейской психической матрицы, только куда более примитивными, чем некогда аристократы.
Странное, но весьма отрадное временное исключение из этого закона варваризации Европы представляло собой такое цивилизационно-культурное явление, как ГДР: аристократами духа стали в ней местные коммунисты. Находясь в центре уже тогда варварской Западной Европы, немецкая республика напоследок продемонстрировала самые позитивные стороны немецкого народа, какие в нем еще оставались, и в этом решающую роль сыграл СССР. Можно сказать, что в лице последнего Россия объективно заняла для ГДР место Рима, давшего варварам развернуть свои лучшие силы, хотя сама Россия Римом не была, даже «четвертым» (под которым мог бы подразумеваться СССР), а была и, возможно, еще будет самостоятельной цивилизацией и даже культурой, в свое время, правда, испытавшей на себе влияние римской Европы и впитавшей в себя многое от Рима. Впрочем, СССР об этой своей роли вовсе не думал — он руководствовался только политическими соображениями.
Рим как цивилизация окончательно исчез около середины двадцатого века, когда чистая, уже без Рима, варварская сущность до-римской, еще не римской, в основном германской Европы, пройдя римскую фазу с ее кульминацией в форме высокой культуры, под воздействием матрицы окончательно вышла наружу в форме немецкого и другого нацизма, вернувшегося к тотальной резне, сниманию скальпов и полной дикости в одеждах цивилизации. Но прежний, могучий и возвышенный Рим все еще снится варварам, особенно вторичным варварам, населяющим нынче Америку, в виде мечты о вселенском величии. Образ Рима в их сознании становится все более лживым, тусклым, жалким и пародийным, обезьяньим. Мечта их пуста, потому что варвары так и остались варварами, а аристократии больше нет. Но ведь Рим делало Римом именно сочетание того и другого.
Между тем уже начинается новая варваризация уже варварской Европы — в результате пока не завоевания, а постепенной инвазии выходцев из Африки, Азии и Восточной Европы. В Северной Америке этот процесс шел уже давно в специфическом виде — вначале, с 17-го в., в виде завоза чернокожих рабов из Африки, а теперь в виде инвазии латиноамериканцев. А первопричина этой новой и последней варваризации — крушение матричного Рима после долгой агонии и новое варварство старых европейцев. Два варварства соединенными силами в недалеком будущем окончательно погрузят Европу и Америку во тьму.
Некогда цивилизованные, но смертельно больные матрицей варвары, несущие смертельную угрозу всему миру, — вот итог глубинно-исторического процесса эволюции европейско-римской матричной цивилизации. Но торгашеская, ничтожная, превратившаяся во все более дешевую и изношенную одежду цивилизация, несмотря на всю технологичность, в отсутствие культуры неспособна сделать варваров полноценными людьми.
Май — июль 2025