Как, в силу чего этнос становится, может стать и способен оставаться суверенной нацией, историческим деятелем, определяющим собственную судьбу целиком самостоятельно, а зачастую и судьбы других этносов и наций? Где та точка, вокруг которой рано или поздно собирается политическая нация? Как эта последняя способна создать и строить, нередко на пустом месте, оригинальную долговечную цивилизацию, а иногда и культуру?
Ответы на эти вопросы позволят более реалистично различить жизненные циклы наций как организмов, трезво оценить уже завершившиеся циклы и, быть может, посильно предвидеть возможный ход еще не завершенных. За отправную точку попытки дать ответ возьмем, например, точку зрения Х. Ортеги-и-Гассета, выраженную им в трактате «Бесхребетная Испания».
Сначала Ортега высказывает там неоспоримую мысль: «…Нации формируются и живут лишь постольку, поскольку воплощают в себе некое стремление осуществить общую программу грядущего» (здесь и ниже переводы из Ортеги принадлежат А. Матвееву). Затем развивает ее, казалось бы, столь же неоспоримо: нации утверждают такую программу, то есть себя и свое будущее, силой, насилием. А оно, как известно, в государственных масштабах воплощается в вооруженных силах, армии. «…Мера армейской мощи и совершенства есть мера, которая точно определяет моральную и жизненную крепость нации, — утверждает философ. — Народ, не испытывающий никакого стыда из-за разложения, дурной организации своих вооруженных сил, не способен удержаться на плаву или выжить.»
Это решительное утверждение, однако, релятивизируется другим: «…В крупных процессах национального сплочения сила играет второстепенную роль и тем не менее неотделима от того гениального дара, коим, как было сказано, обладают лишь подлинно творческие, имперские народы. Тот же гений, который одухотворяет программу совместных грядущих деяний, созидает могучие военные силы, выступающие символом и гарантом осуществления последней». Некоторая нечеткость, думаю, возникла оттого, что Ортегу в этом сочинении интересовали главным образом исторические судьбы Испании, а историософские идеи общего порядка послужили ему своего рода подводкой к этой теме.
Ортега тут все-таки совершенно прав, только его нужно хорошенько понять, потому что он пользуется очень размытыми, неакцентуированными смысловыми контурами. А для этого следует прибегнуть к предельным обобщениям. Речь идет о единстве двух проявлений одного и того же бытийного начала — воли и разума, иными словами, сознания и бессознательного; это единство называют самостью. «Сила … неотделима от того гениального дара… Тот же гений, который одухотворяет программу совместных грядущих деяний, созидает могучие военные силы…» (я выделил курсивом ключевые слова) — здесь явно подразумевается именно это единство.
Ясно, что более или менее четкое осознание своей «программы» приходит к нации в ходе ее истории лишь много времени спустя после того, как начала проявляться ее изначальная бессознательная воля. Но проявляться воля даже изначально может, только руководствуясь чем-то, — слепой никакая воля, если ее носитель здоров, быть никак не может. (Слепая воля полностью «вложилась» бы в нечто ближайшее, не понимая, что это такое, и исчерпала бы этим всю энергию нации, а тем самым сразу обрекла ее на уничтожение; под слепотой можно понимать и «косую волю», злую глупость, как в случае гитлеровской Германии.)
Известное явление того же порядка — баланс возбуждения и торможения в здоровой нервной системе, в психике и в организме в целом, причем возбуждение играет роль воли, примордиальной активности, а торможение — примордиального же разума, командующего, куда и как эту активность приложить, хотя на вегетативном уровне разума как будто бы еще нет, не должно быть. Значит, вегетативный, бессознательный «разум», первобытное сознание все-таки есть и принимает в любой деятельности участие, равноправное и синхронное с волей. Он — вторая сторона одной и той же самости. В случае исторической деятельности именно он и составляет «гений», «дух» нации, «стремление осуществить общую программу грядущего», «национальную идею» и как там это еще ни называть. В истории действует не воля отдельно и не разум отдельно, а то и другое вместе и одновременно как стороны целого — национальной самости.
Национальная же самость, так очень приблизительно и, скорее, неточно называемый народный характер, складывается под воздействием двух фундаментальных сил — объективно заданных, первичных обстоятельств (физических, исторических, географических, биологических) и более или менее свободного, относительно сознательного выбора («свободной воли»), субъектом которой она и выступает. Неизбежное единство объективного и субъективного есть историческая судьба наций, их естественный исторический горизонт. Бессознательная или полусознательная воля нации так или иначе выбирает ее историческую судьбу и все связанные с ней вторичные обстоятельства, в том числе и главным образом свою точку сборки, и в данных исторических обстоятельствах делает это более или менее удачно или неудачно.
Исторический выбор национальной судьбы иногда разрывает нации буквально пополам в силу их объективной неоднородности. Наиболее показательный пример — судьба корейской нации в 20-м веке, в выборе, совершенном частями которой, помимо естественных (географических) факторов и мощного влияния двух-трех великих держав, большую роль сыграло сознание. Таким образом, этот выбор затронул до глубины всю психическую целостность, национальную самость. Нация раскололась пополам на социалистический Север, точкой сборки которого было чувство справедливости, устанавливаемой силовым путем, и капиталистический Юг со своей точкой сборки, либеральной распущенностью («свободой»), ограниченной «законом», — раскол вплоть до ожесточения и военного противостояния. (Во Вьетнаме аналогичный процесс закончился военной победой одной стороны, но последующей конвергенцией обеих с гегемонией победившего Севера, компромиссом.) Образовались две полноценных политических нации, зародыши двух разнородных цивилизаций. Тот и другой выбор оказался устойчивым, потому что дошел до самой глубины. Он может даже закрепиться навсегда, со временем перейдя на этнически-языковой уровень.
Так является ли все-таки армия становым хребтом, или единственной точкой сборки политической нации, которой она обязана своим существованием, или выступает лишь одним из возможных воплощений, проекций силы, совокупной энергии нации?
В качестве примера «армейской мощи и совершенства» в истории Ортега выбрал Древний Рим. Там армия, самая совершенная в древнем мире, и впрямь была в центре национальной жизни — и даже не столько как физический носитель силы, сколько как образец силового воплощения основных идей, норм: силы закона, организации, порядка, строгой дисциплины. «Не здесь ли мы воочию наблюдаем одно из высших проявлений творческого, духовного начала? Сила оружия — сила не грубая, не материальная, а именно духовная», — заключает философ. Этот тезис опять-таки имеет нечеткий смысл — лучше было бы сказать более определенно, что за спиной армии всегда стоят по-настоящему фундаментальные силы, а именно ценности, нормы и представления, формирующие дух нации, этот самый «гений нации», железная воля, суровый нрав и практичная простота; армия же как одна из проекций силы — лишь один из носителей этих ценностей и представлений, в случае Рима транслирующий их в основном вовне, «варварам». Армия была лицом Рима для чужих и зеркалом для своих, воплощением его духа. Национальный же дух мог стоять за спиной и других форм организации национальной жизни, чем армия, и ниже я об этом скажу.
Но чтобы постоянно оставаться образцом силового воплощения основных идей, сплачивающих нацию, римской армии нужно было не сидеть в казармах и устраивать парады, а беспрерывно вести внешние успешные, победоносные войны (гражданские войны в Риме почти всегда были борьбой нобилей за исключительное право вести внешние войны), что она и делала на протяжении всей истории Рима с большим или меньшим успехом. Отсюда исторически необходимая экспансионистская сущность римской нации. Она же, эта сущность, имеет и второй источник, более глубокий: вооруженное насилие как неотъемлемый признак и неизбежное проявление матричного склада психики римлян.
Их общественная жизнь была формально организована на военный лад — трибы были отрядами, комиции — воинскими сходками. Частная жизнь римлян тоже несла на себе явственную печать военного порядка: отец семейства был не столько даже полным хозяином в доме, хозяйстве (это разумелось само собой), сколько командиром, капитаном корабля, в отдельных случаях обладающим правом жизни и смерти членов семьи. Дружба рассматривалась как официальный общественный институт, друзья — как боевые товарищи, обязанные друг другу взаимовыручкой; теплые чувства были в такой дружбе совсем необязательными.
Рим был исключением, правилом же и в древнем мире, и в нынешнем были и есть другие национальные идеи, точки сборки, своего рода ДНК для строительства цивилизаций. В Древнем Египте, например, такой ДНК было устройство правильных взаимоотношений между людьми и Нилом, реальным и обожествленным, как единственным источником их жизни. Это устройство проводилось в жизнь и силовыми, и не силовыми методами сословием жрецов и чиновников во главе с фараоном; именно они были реальной скрепой нации, в то время как духовной скрепой — вера в загробную жизнь и бессмертие. Армия же там играла второстепенную роль добытчика и защитника, армейский дух никогда не был в географически относительно изолированном Египте хоть сколько-нибудь популярен за пределами непременного образа фараона как покорителя варваров. Победы над ливийскими кочевниками или эфиопами, над хананейскими царьками давались египтянам без особого труда; в столкновении с воинственными хеттами они еле выстояли, а для более мощных врагов, персов и греков, стали легкой добычей.
В Древней Греции воевали много и умело, но и там армия как таковая никогда не была в центре общественной жизни, хотя и была окружена почестями — только в случае победы (но подлежала позору в случае поражения). Этим центром у греков был индивидуальный воинский дух, личная доблесть в широком смысле слова, проявляемая в ходе агона, соревнования, в том числе спортивного, поэтического, гражданского (кто кого подвергнет остракизму), эристического (кто кого переспорит — тут софисты выступали тренерами). У Гомера сражения изображаются исключительно как серия индивидуальных стычек, а не как движения войск. У греческих историков эти движения поневоле изображаются, но лишь словно фон, на котором высвечиваются отдельные яркие фигуры.
Александр Македонский рассматривал свою войну с персами как личное продолжение Троянской войны, его кумиром был Ахиллес, целью жизни — личная слава, а война — способом ее получения. Несмотря на то, что Александр был занят по преимуществу войной (а может быть, благодаря именно этому — государственное строительство он не успел даже начать, за исключением своего божественного культа), его империя распалась немедленно после его смерти, в то время как не такой уж воинственный Египет создал цивилизацию, просуществовавшую три тысячелетия. Спарта с ее культом войны, бывшая, по сути дела, одним войском, осталась изолированным островком посреди греческого моря, в конце концов в нем и потонувшим без всяких последствий, кроме исторической экзотики.
Древние китайцы, как и египтяне, построили сильную, долговечную цивилизацию не на основе воинского духа. Как и Египет, Китай — относительно изолированная, но большая территория, в древности удаленная от других центров силы, за исключением северных кочевников. Загородившись от них стеной, китайцы почувствовали себя в безопасности. Боевого духа в отсутствие экспансивных устремлений у них не было; вернее, он весь был израсходован на внутренние войны между царствами, на борьбу за единовластие над всей территорией Китая. А когда оно было достигнуто, они принялись за его укрепление (прежде всего тотальную унификацию) и за обустройство жизни.
Укрепление и обустройство, вынужденное условиями жизни силовое, жесткое, даже жестокое управление поначалу разнородными территориями, кропотливая письменная фиксация результатов потребовали появления иерархии чиновников с их «ученостью», связанных в единое, хорошо спаянное целое системой мелочно регламентированных ритуалов. Житейский практицизм нищих крестьян, из которых чиновники выжимали все соки, направленный исключительно на материальное выживание, унифицированная коллективность и ритуализированная дисциплина стали основами, вокруг которых собиралась жизнь китайцев, их «национальной идеей». Для воинского духа места в ней было немного, отсюда исторические поражения китайцев в борьбе с монголами и маньчжурами. Победу над японцами в ходе Второй мировой войны они одержали исключительно при помощи СССР (и немного — других стран). Поэтому и сегодня большой и сильный Китай занят преимущественно производством и торговлей, а вернуть себе один маленький остров военной силой никак не соберется с духом.
Культ военной силы сложился в Германии только в 18-м, а в основном в 19-м веке вокруг Пруссии, объединительного центра немецких земель. До этого немцы были не более, а скорее даже менее воинственны, чем многие другие европейцы. Военная сила им понадобилась как единственное средство политического сплочения. Но уж сплотившая Германию в единое государство Пруссия при Фридрихе Великом и вплоть до Первой мировой войны и впрямь была подобна Риму в своем преклонении перед армией как образцом национальной жизни — ее проект будущего (национальное сплочение и последующая экспансия) был таким же, как в свое время у латинов древнейшего Рима.
Надо ли говорить, что общеевропейского типа цивилизация и оригинальная культура сложились в Германии задолго до Фридриха, причем в процессе их возникновения военная сила, конечно, принимала участие, но не была определяющей? А во времена воинственного прусского короля Ганза вовсю торговала, Бавария и Саксония увлекались искусством и роскошью (за что саксонцы и поплатились, проиграв в войне с пруссаками), в Швабии предавались религиозному созерцанию, Веймар на время стал центром высокой культуры, из центральных земель немцы массово эмигрировали в Россию и в заморские владения Англии, а Германия в целом приобрела у других народов репутацию страны мыслителей и поэтов.
Прусский офицерский аристократизм, высокомерно замкнувшись на себе, со временем именно по причине этой высокомерной замкнутости превратился в свою противоположность — гитлеровскую армию с ее уголовным плебейством и варварством. Проклевывающиеся сейчас «имперские» амбиции Германии проклевываются на уровне и в духе шпаны, а не в духе Рима, который мог давать и давал окружающим народам высшие ценности.
Судьба еврейского народа — последний из множества других возможных пример точки сборки национального духа. Его проектом будущего была аристократическая «идея», то есть воля воплотить в себе дух как таковой, идея, уникальная в истории и поэтому предельно амбициозная, на деле же, бессознательно, — интуитивно сформулированное стремление следовать психологическому архетипу самости, что и дало евреям способность вытерпеть свою ужасную историческую судьбу, оставшись собой и не растворившись среди народов даже в рассеянии. Но поначалу, после Исхода, чтобы собрать себя воедино как нацию, они поневоле прибегли к военной силе, применяя ее с той же жестокостью (Иисус Навин), какую спустя почти три тысячи лет другие применили к ним самим. В рассеянии же воинский дух в них не угас, а заснул по чисто «физическим» причинам, проснувшись, только когда большие нации снова водворили их восвояси, в Палестину.
На сопротивление судьбе в два последних тысячелетия уходила большая часть коллективной психической энергии евреев — в результате они, уже привычные торговцы, парадоксально заплатили за свою земную национальную самость предельно дорогую цену: спустились с небес на землю, окончательно стали цивилизованными торгашами и не более того, на этот раз под покровительством заморских богачей, и закончили ассимиляцией западной матрицей и применением военного насилия к своим диким этнически двоюродным братьям (правда, ситуативно — как средства самосохранения). Акцент всей национальной жизни на сильной армии сохраняет евреев физически, но разрушает духовно.
Что же касается России, то сильная и уважаемая армия как факт всегда точно следовала в ее истории подъемам, силе и чистоте национального духа, сконцентрированном в представлении о чести, а не предваряла их. Нынешние попытки «сделать российскую армию снова великой» в корне противоречивы, двойственны по своей сущности: с одной стороны, исторически слабая позиция России, руководимой торгашами, предполагает и слабую, неуважаемую, разложившуюся армию, какой она и стала уже в 90-е годы прошлого века и оставалась до 2010-х годов; с другой — серьезная война, в которую она оказалась втянутой, потому что не сумела ее предотвратить на своих условиях по своей слабости, в любом случае предполагает как-никак сильную, уважаемую армию. Но армия, которая по хорошо понятным причинам воюет чересчур «аккуратно», то есть в принципе нерешительно, без принципиального самопожертвования, хотя могла бы и должна была бы делать это иначе, никак не может считаться такой — она в конечном счете как целое руководствуется интересами, а не честью, армейской и народной.
А причины эти — дух торгашества, который стоит за спиной нынешней российской армии, дух, исключающий всякий разумный, осмысленный проект русского будущего. Такая армия никогда не сможет принять участия в создании новой точки сборки русской нации, в чем она остро нуждается. Между тем именно русская армия — единственная сила, при определенных обстоятельствах, в том числе при поддержке со стороны народа, способная стать оздоравливающим началом нашей национальной жизни. Эта способность в принципе могла бы реализоваться в 1825-м году и успешно реализовалась в 1917-м, когда армия была, правда, не единственным оздоравливающим и даже не ведущим фактором, но без активного сознательного участия широких армейских и флотских масс, в том числе значительной части «царских» офицеров, никакого оздоровления России не произошло бы.
Из всего тут сказанного можно сделать следующий вывод.
Точками сборки этносов и наций разного исторического масштаба могут быть разные проекты их настоящего и будущего, и могучая, образцовая армия как неотъемлемая черта нации — лишь одно из звеньев такого рода проектов. В общем и целом такой точкой сборки служит бессознательная воля масс и относительно сознательная воля здоровой верхушки общества к устройству оптимального образа жизни, или цивилизации.
Наличие сильной и уважаемой армии говорит только о наличии у этноса, нации избытка психической энергии, возникшего по разным причинам (пример — монголы Чингисхана), и далеко не всегда — о более или менее высших ценностях, которые эта армия проводит в жизнь. Иногда сильной или сравнительно сильной армией обладают этносы, этнические группы или нации, исповедующие откровенно низшие, торгашеские ценности (пример — современные США и Россия) или даже антиценности (пример — современная Украина). А полное отсутствие армии далеко не всегда говорит о полном отсутствии высших ценностей (пример — средневековые евреи диаспоры). Высшие ценности при этом — те, что свойственны сознанию, ориентированному не на индивидуальное «я» и его эгоистические интересы, а на культуру, иначе говоря, иерархию личностей, то есть существ, живущих интересами космоса.
Вопрос же о том, какой национальный выбор своей точки сборки лучше — армия, бюрократия, торговля, религия или что-то еще, не имеет однозначного решения. Этот выбор может быть правилен, поскольку неизбежен в данных исторических обстоятельствах, но губителен, когда они изменяются. Иными словами, точка сборки наций в ходе истории может меняться в лучшую или худшую для нее сторону. Ставить вопрос о таком выборе надо, видимо, иначе: предает ли нация свою изначальную самость, свою суть во всех исторических перипетиях или остается ей верной? Если предает, то перестает быть самой собой, просто перестает быть, сходит на нет, исчезает, утрачивает силу.
Август, ноябрь 2026
